Мы должны замаскироваться, чтобы стать ближе?

Начало мифа о «белорусском» повстанце Калиновском

 

Национальные герои появляются по-разному. Кто-то заслуживает это право своей жизнью, а чаще смертью, а кого-то назначают на должность национального героя. Назначают иногда случайных людей, подвернувшихся под руку в нужный момент, иногда «отбирают» национальных героев у других народов.

Не минули подобные поиски и белорусов. В начале ХХ века появившийся белорусский национализм искал опору в истории и пытался сформировать представление о том, как его предтечи сражались за независимость Белоруссии в прошлом. Поскольку таких людей было найти сложно, приходилось нагружать исторические события национально-белорусским смыслом. Так, междоусобные войны древнерусских феодалов постепенно превращались в русско-белорусское противостояние, пограничные конфликты получали статус чуть ли не борьбы за независимость целой цивилизации. Но до поры до времени всё это конструировалось из событий седой старины.

Не стоит забывать, что в начале ХХ века белорусский национализм развивался не где-нибудь, а на территории Российской империи, и самым актуальным для него стало стремление отделить себя от Центра. Однако все эти стремления тонули в море полнейшего отсутствия интереса к подобным заявлениям со стороны крестьянской массы, которую как раз и старался активизировать белорусский национализм. Белорусские крестьяне даже не знали, что существует некая сила, которая стремится обособить их от остальных. Проблема для национализма создавалась и тем, что белорусские крестьяне, прошедшие воинскую службу или учившиеся в государственных школах, вполне спокойно разделяли представления о русском имперском патриотизме. Кроме того, на остальную массу влияли рассказы вернувшихся солдат о том, как они защищали свою Родину, которая была гораздо обширнее, чем деревня с окрестностями или губерния. Информация, получаемая детьми на уроках истории, также способствовала формированию представлений о великом прошлом России – страны, в которой белорусские крестьяне жили, которая являлась их Родиной. Всё это создавало представление о героях и антигероях. И это представление было отнюдь не в пользу националистов.

Для своей легитимации, а проще говоря, для оправдания своего существования им нужно было создать и предложить новых героев, которые не защищали бы большую общую Родину – Россию, а, наоборот, пытались обособиться от неё. Однако поднимать на щит подобных героев было чревато опасностью, ведь власть вполне резонно могла воспринять таких героев как символ сепаратизма и стремления к дестабилизации обстановки с последующим расколом страны.

Но всё же время, когда формирование подобных героев стало возможно, пришло. Этим временем оказалась Первая мировая война.   С её началом белорусский национализм оказался в двойственной ситуации. Критика центральной власти, которой занимались националисты до войны, во время боевых действий могла быть запросто воспринята как предательство и помощь противнику. Поэтому тон заявлений националистической прессы должен был стать более спокойным. В связи с тем, что фронт начал двигаться на восток, часть белорусских националистов выехала в центральные регионы империи, часть была призвана в российскую армию, а ещё часть осталась на оккупированной территории. Немцы старались проводить антирусскую политику на захваченных землях разными способами. Они запрещали обращаться по-русски в структуры оккупационной администрации, поддерживали националистические организации, причём даже те, которые никакой силы из себя не представляли.

Так, немецкие чиновники, оценивая возможности белорусского национализма, писали: «Белорусы не высказывали никогда стремления к государственной самостоятельности… Некоторые стремления сепаратистские, которые развивают несколько археологов и литераторов в Вильне, следует причислить к местным делам, не имеющим политического значения». Тем не менее белорусские организации, наряду с иными, получили финансирование на открытие своих школ, подготовку для них учителей, выпуск прессы на своих языках и даже поддержку вооружённых формирований. Именно эти условия сделали возможной попытку создать белорусского национального героя с явно антирусской моделью поведения. На роль такого героя был предложен один из региональных руководителей польского восстания 1863–1864 годов Викентий Константин Калиновский. Калиновский, имея два имени, в обычной жизни пользовался первым, а во время восстания стал чаще пользоваться вторым. Именно поэтому по документам, как повстанческим, так и правительственным, он проходил как Константин Калиновский. Вот этот польский повстанец, призывавший уничтожать грудных детей, если они родились в дворянских семьях, грозивший вечными муками в аду всем православным, которые не перейдут в греко-католицизм, был предложен в качестве белорусского национального героя.

15 февраля 1916 г. в издававшейся на немецкие деньги белорусской газете «Гоман» была помещена статья «Памяці Справядлівага». Её автором был Вацлав Ластовский. Своё повествование о Калиновском он начинает с фразы: «Много лет пролежала у меня в секретном тайнике пачка бумаг, из которых отрывками хочу поделиться со своим обществом». Интересно, что этой «секретной» пачкой бумаг, которую Ластовский, по его же словам, прятал от жандармов, оказались так называемые «Письма из-под виселицы». Утверждение о «секретных тайниках» – не более чем ход, чтобы заинтриговать читателей, поскольку «Письма из-под виселицы» были опубликованы еще в 1867 г. в Париже ещё одним польским повстанцем А. Гиллером, и поэтому они никакой тайны представлять из себя не могли. Так или иначе, утверждение нового белорусского героя начиналось с фальсификации.

Также к явной лжи или, мягче говоря, к явным натяжкам относятся абсолютно голословные утверждения Ластовского о деятельности Калиновского по белорусскому возрождению. По словам Ластовского, его герой не только «добивался широких культурно-национальных прав для белорусского и литовского народов», но и руководил переводами революционных песен того времени на белорусский язык, организовывал «начальные школы с обучением по-белорусски», создавал литературные кружки молодёжи, «которые обрабатывали к печати популярные белорусские книжки». Следует заметить, что белорусскоязычные эксперименты проводили и другие польские повстанцы, в частности Б. Шварц, выступавший идеологическим оппонентом Калиновского. Кроме того, по-белорусски писались и антиповстанческие листовки, которые или инициировались, или поддерживались законными властями.

Здесь важно упомянуть то, что на самом деле никаких белорусскоязычных школ и прочего белорусского Калиновский не создавал. Это – чистой воды выдумка Ластовского, не имеющая абсолютно никаких подтверждений. Влияние Калиновского, по мнению Ластовского, было так велико, «что даже польский Жонд Народовый (т.е. польское повстанческое правительство) его слушал». Интересно, что эту идею об уникальности Калиновского, его способности заниматься абсолютно всем белорусская интеллигенция без какой бы то ни было критики использует до сих пор. Например, я лично слышал высказывание одной из читательниц Национальной библиотеки в Минске о том, что Калиновский, оказывается, неустанно боролся за искоренение нецензурной лексики в белорусском языке. Каким образом это происходило, она объяснить не смогла.

Кроме того, интересна ещё одна сторона конструирования национального героя. Это приписывание ему переработанных текстов, вернее, коррекция оригинальных текстов в нужную для белорусского национализма сторону. В упомянутой выше статье «Памяці Справядлівага» цитируется текст Калиновского, якобы пролежавший в «секретных тайниках» Ластовского. В настоящее время известны оригиналы этого текста, более того, как упоминалось выше, он был опубликован ещё в конце XIX в. Именно поэтому можно легко проследить, как фальсифицировался текст Калиновского Ластовским. Так, встречающаяся в тексте Калиновского фраза «Братья мои, мужики родные!» превращается у Ластовского в «Белорусы, братья мои родные!» Первая строчка стихотворения Калиновского «Марыська, черноброва голубка моя» превращается в «Белорусская земелька, голубка моя».

Налицо явная попытка Ластовского «обелорусить» образ польского повстанца. Причём как соратники, так и оппоненты Калиновского по восстанию не замечали в его деятельности ничего пробелорусского, хотя Калиновский как региональный лидер и конфликтовал с центральным повстанческим руководством, находящимся в Варшаве. Например, Якуб Гейштор указывал, что Калиновский являлся одним из искренних патриотов, причём Гейштор, будучи польским патриотом, не замечал, что патриотизм Калиновского отличался чем-нибудь белорусским. Приехавший из Польши в Вильну во время восстания Оскар Авейде также тесно общался с Калиновским, но и он не видел никакого пробелорусского крена во взглядах и деятельности последнего. Таким образом, конфликтные отношения Калиновского с варшавским центром следует относить не к его мифическому белорусскому патриотизму, а к особенностям психического склада «белорусского» революционера, спорам в вопросах тактики восстания и более радикальным социальным установкам.

Также именно в статье «Памяці Справядлівага» появился ещё один способ белорусизации умерших персонажей – наименование их белорусскими вариантами имён. В частности, Викентий Константин Калиновский, который в период восстания пользовался своим вторым именем Константин, у Ластовского превратился в Касцюка. Таким образом, первые мифы о Калиновском-белорусе были созданы в 1916 г. на оккупированной немцами территории.

Первая попытка оказалась неудачной, в перипетиях войны никто не обращал внимания на «национальные запросы» «угнетённых наций». Но эта попытка зафиксировала возможность переквалифицировать польских героев в белорусских путём внесения правок в печатное и рукописное наследие, смены имени умершего персонажа и придумывания для него полумифической биографии, особенно в отношении «национальной» деятельности.

Вторая попытка белорусизировать образ Калиновского была сделана тем же Ластовским, но уже в 1919 г. Попытка заключалась в повторении статьи «Памяці Справядлівага» в сборнике «Беларускі каляндар “Сваяк” на 1919 г.», но с небольшим уточнением. Во фразе о том, что Калиновский встал «в ряды борцов за освобождение Литвы из-под власти Москвы», была сделана коррекция. Теперь Калиновский боролся уже «за освобождение Белоруссии из-под власти Москвы». А в остальном статья повторяла те же фальсификации, что и вариант 1916 г. В том же сборнике была помещена статья Ластовского «Беларусь пад Расеяй», в которой Калиновский не упоминается, но говорится о событиях, в которых он участвовал. В частности, упоминается восстание 1863–1864 годов, которое ошибочно датировано 1861 г. И об этом восстании, наряду с восстанием 1830–1831 годов (которое также ошибочно датируется 1833 г.), говорится именно как о польском. Из этого можно сделать вывод, что даже сам инициатор создания белорусского мифа о Калиновском не был полностью уверен в свой конструкции.

Чуть позже появляется ряд других книг как пропагандистского, так и учебного характера, в которых отражаются события 1863 – 1864 гг. Но в этих книгах о том, что Калиновский был белорусским национальным героем, не говорится ничего. Там вообще о нём не говорится. А если и упоминается восстание, то оно оценивается именно как польское, которое белорусские крестьяне не приняли.

Таким образом, первая попытка сформировать белорусского национального героя из польского повстанца, да и к тому же боровшегося за возрождение Польши, оказалась неудачной. Но эту попытку не забыли, и в 20-е годы уже в ранней советской историографии ей неожиданно предоставили потенциал, чтобы превратиться в национальный миф, основанный на изначально ложных утверждениях. Об этом, правда, стоит рассказать особо.

Поющая кукуруза (первая реклама в СССР)

Альтернативный клип на песню Солдат спецназа

От Мирославы Бердник.

Кореша моего младшенького, посмотрели телефильм "Диверсант", стали спрашивать: могло ли быть такое в жизни? Они наверняка считают, что я помню времена, когда Одесса называлась Хаджибеем. Великая Отечественная для них, как для моего поколения Куликовская битва.
И тогда я рассказал пацанам за морпеха Димыча, который, когда был младше их, вытворял такое - куда там киношным диверсантам. О его жизни можно написать целую библиотеку приключений. Все рассказал пацанам без утайки, даже о том, как после войны Димыч вкатил пулю в лоб хозяину венгерского кабака, после чего его, лишив всех заработанных кровью наград, посадили в тюрьму, откуда он смылся. Несколько лет в бегах, жил по поддельным документам, потом попался, загремел в ГУЛАГ.
После смерти Сталина его выпустили, награды вернули по приказу самого Ворошилова, лично навесившего Димычу орден на грудь, когда его, живого, извлекли из месива трупов, к которым разведчик-морпех приложил свои умелые по этой части руки. Мирная жизнь крутилась, словно колеса его автомобиля, пожиравшие тысячи километров: руку английской королеве целовал, в лихие девяностые с рэкетом разбирался, а до того, во времена немеряно расплодившихся, обвешенных с головы до ног орденами-медалями-значками, ветеранов войны, которые пороха не нюхали, на вопрос по поводу "иконостаса" на его груди отвечал типа: "Это меня наградили как лучшего хлебореза Ташкентского фронта".
Пацаны, родившиеся в конце восьмидесятых, таращили глаза, словно Димыч жил во времена Ильи Муромца, как и герои фильма "Диверсант". "Да, были люди в наше время...", - подтвердил один из них. В ваше время, пацаны, сказал я им, Димыч жив, он не только мой, но и ваш современник, не Александра Невского. Того, что в голливудских боевиках не снимался.
Что хорошо, так то, что пацаны, в чьих глазах киношные диверсанты слегка поскучнели, меня правильно поняли. К тому же им хранить память о димычах после нас. Через пару лет после этого разговора, в 2007 году, Герой Советского Союза Дмитрий Дмитриевич Вонлярский ушел в Небеса. На земле остались пацаны, которые никогда не забудут о нем. И, если какой-то лапшерез начнет им вешать известное кулинарное изделие на уши за немецкое пиво в случае поражения Советского Союза в той войне, характер хлебореза Димыча даст о себе знать уже с их помощью.

Время всё и всех расставило по своим местам....

ВРЕМЯ ВСЁ И ВСЕХ РАССТАВИЛО ПО СВОИМ МЕСТАМ И СЕЙЧАС ДЕТИ И ВНУКИ ХРУЩЕВА ЖИВУТ И БЛАГОДЕНСТВУЮТ В США , И ВРЕМЕНАМИ ПОПИСЫВАЮТ СТАТЕЙКИ В ИХ СМИ О ТОМ, КАК ПЛОХО БЫЛО ПРИ СОЦИАЛИЗМЕ В СССР, И О ТОМ , КАКОЙ ПЛОХОЙ ПУТИН.- Экскурс в историю.
Никсон сказал: “Мы богатые, а вы бедные. Мы едим мясо, а вы едите капусту!”. На что Хрущев парировал: “Да пошел ты на…”

24 июля 1959 года в Москве состоялась встреча Председателя Совета Министров СССР Никиты Хрущева и Вице-президента США Ричарда Никсона. Проводилась она на открытии Американской национальной выставки в парке «Сокольники» в Москве. Их публичный разговор в этот день получил забавное название «кухонные дебаты»

'Вы - адвокат капитализма, а я - адвокат коммунизма. Давайте сравнивать', - предложил Хрущев Никсону. Никсон показал Хрущеву стиральную машину и сообщил, что подобные вещи сильно облегчают жизнь американских домохозяек. Хрущев ответил, что в СССР тоже есть такие вещи. Вице-президент США сказал, что дом, представленный на выставке, может купить любой американский сталевар за 14 тысяч долларов и выплачивать по сто долларов в месяц 25-30 лет. Хрущев ответил, что в СССР тоже есть сталевары и крестьяне, которые могут позволить себе дом за 14 тысяч долларов.

'А у вас нет такой машины, которая бы клала в рот еду и ее проталкивала? - с сарказмом поинтересовался Хрущев. - Вы создали свой собственный образ советского человека и думаете, что он такой, как вы хотите. Но он не такой! Вы думаете, русские будут ошарашены, увидев все эти вещи. Но построенные у нас дома имеют все это оборудование. Более того, чтобы получить квартиру, вам достаточно родиться в СССР. А в Америке, если у вас нет доллара, вы имеете право выбирать между тем, чтобы спать под мостом или на тротуаре. Тем не менее, вы говорите, что мы рабы коммунизма', - заявил Первый секретарь ЦК КПСС.
На что Никсон парировал: 'Мы не претендуем на то, чтобы изумить русский народ. Мы надеемся продемонстрировать наше разнообразие и наше право выбора. Мы не хотим, чтобы решения принимали правительственные чиновники, которые бы приказывали строить все дома одинаково'.

На стенде с цветными телевизорами Хрущев потребовал перевести свои высказывания без купюр на английский для трансляции в США. Он немедленно осудил США за учреждение "Недели порабощенных народов" (подразумевались нации, порабощенные советской властью). Никсон попытался сменить тему и заговорил об обмене идеями: "В конце концов, вы знаете не все...". "Хрущев отрезал: "Если я знаю не все, то вы вообще ничего не знаете о коммунизме - только боитесь его"

"Видите эту встроенную стиральную машину?" - начал Никсон. "У нас такие есть", - сказал Хрущев. "Мы хотим облегчить жизнь наших домохозяек", - продолжал Никсон. "Это капиталистическое отношение к женщинам нам не свойственно", - возразил Хрущев.

Никсон предложил СССР конкурировать в области стиральных машин, а не ракет. "Ваши генералы говорят, что мы должны конкурировать по части ракет. Мы сильны и можем вас обогнать", - заявил Хрущев.

Попробовав “Пепси”, Хрущёв сообщил, что напиток отдает гуталином. А затормозив у стандартной американской кухни стандартного американского дома, завязал спор с Ричардом Никсоном о том, в какой стране лучше жить. По свидетельству Элиота Эрвита, автора известной фотографии, на которой Никсон тычет пальцем в Хрущева, в длительной беседе между этими высокопоставленными лицами проскочили две фразы, которые не вошли ни в одну из расшифровок того разговора. Эрвит стоял достаточно близко, поэтому хорошо расслышал, как Никсон сказал: “Мы богатые, а вы бедные. Мы едим мясо, а вы едите капусту!”. На что Хрущев парировал: “Да пошел ты на…”. Откровенное ругательство, к счастью, не привёло к международному скандалу. В результате “кухонного спора” каждый из политиков остался при своём мнении и был доволен собой. Более того: именно с этих дебатов Никсона и Хрущева начался диалог СССР с Западом. Что касается выставки, то в течение следующих шести месяцев её посетило более трех миллионов человек.

Грустная история